"И остался в памяти Сталинград". Воспоминания Н.Я. Малеванной

«В 1943 году, в мае месяце, вышла газета наша местная, что нужно ехать в Сталинград - восстанавливать его, и вместе со мной пошли в Райком комсомола Зоя Третьякова, Кожина Зоя, Коровина Галина - ей было двадцать семь лет, она была старше нас по годам. И мы в Райкоме комсомола получили комсомольские билеты, как говорится, «Путёвку в жизнь», и отправились на поезд «Пятьсот Весёлый», станция Юргамыш. Нас посадили в вагоны, «телятники», где возили скот, к тому времени его переделали, соорудили нары, и мы вместе с солдатами, в разных вагонах, ехали один месяц, так как этот поезд, «Пятьсот весёлый», курсировал на фронт, а потом солдат и раненых возил с фронта. Так доехали до Перьми, и нас отправили сплавлять сначала лес по реке Кама. Обосновались мы здесь, как начальник нам сказал, на один месяц, пока не отправим лес для фронта, а потом уже в Сталинград. Когда лес отправили, нас тогда стали отправлять на место назначения, в Сталинград.
Плыли мы пароходом по Волге, «матушке-реке», назывался пароход «Воробьёвский». Доплыли до причала, нас высадили, на землю сошли, поднялись на ровное место. И потом нас повезли на небольшом поезде по узкоколейке до Сталинграда на тракторный завод им. Ф.Э. Дзержинского, от какого даже живого места не осталось, вот тут-то и мама вспомнилась. Весь город был разбит, одни руины остались, окопы, траншеи, и один дом «Павлова» остался, где получили спецодежду. Раньше до войны город назывался I Сталинград город «Царицын». А второй тракторный завод, назывался «II Царицын» до 1943 года. Когда проезжали станции, ничего не было, кроме окопов, траншей. Ехали, когда к заводу по узкоколейке поездом, смотрели в окна, деревни проезжали, все разбиты были, только трубы торчали, да нарытые траншеи, окопы и ямы. В памяти так и осталось: голая степь и разбито всё, что можно было разбить, исковеркать. Сам тракторный завод стоял на самом берегу Волги в окружности 15 км, и был огорожен колючей проволокой, и была проходная, а около проходной стоял во весь рост Сталин – это в мирное время была трибуна. Эта трибуна была вся изрешечена пулями, но у самой фигуры Сталина, постамента во весь рост, только у одной руки была отбита кисть, а во второй руке он держал фуражку. Так что памятник был совершенно цел, - вот как защищали солдаты Сталина, даже в камне. Погибло при этом очень много солдат.
Волга сама была ужас. Когда мы спускались с яра помыть ноги, до каких пор ногами заходили в воду, до тех пор на них оставались следы мазута и крови - чёрно-красная смешанная вода – Волга.
На заводе нас распределили всех. Мы остались вместе: Зоя, я, Галина, Тамара, и были поселены в каком-то разбитом здании, в подвал, там, до нас жили солдаты стоявшей здесь прежде нас части, потом их отправили на другой фронт. А для нас, как говорится, подвал стал наш. Нары были сделаны из досок, и настлана солома, и больше ничего не было первое время, спали на нарах, на соломе, в одежде, да и тепло ещё было. Стояла здесь же печурка железная, какая потом нам пригодилась. Повели нас в столовую, она была из досок сколочена теми, кто вперёд приехали, они кушали в этой столовой, да и завод, хоть и разбит был сильно, уже работал, люди приезжали каждый день. Вокруг – голая степь, железо всё покорёженное, но чугунно-литейный цех работал: плавили железо для снарядов. Нас распределили, и мы должны были всю территорию расчистить. Начальник наш был Долбышев Василий Александрович. Чистили территорию, кирпичи, весь хлам, все нечисти убирали в одно место. О том, что попадалось, писать даже не хочется, - жалоба одна. Да, такая жара, да тут ещё приболели лихорадкой: лежишь на кирпичах - они такие горячие, а кажется, замёрзла, - трясёт, зубами щёлкаешь…
Когда разобрали весь завал, стали строить свою столовую и, когда сколотили досками, смастерили скамейки, столовая уже наша была. Потом нас Долбышев отправил грузить машины. Очень много было трофеев: тяжёлые, по два снаряда в ящике. Снаряды 75 мл – две штуки, - очень тяжёлые и 45 мл, какие были полегче. Приезжали ребята, а нам нужно погрузить ящик со снарядами на машину. Парни смеются над нами, а мы по две девушки, тоже как захохочем, когда они рассмешат нас, ящик и упадёт. Василий Александрович увидит такое, закричит на нас: «Вы что, мать твою душу! Вы же лапы себе отрубите!», а я ему говорю, что не лапы, а ноги. Он отвечает: «Работать! И без смеху! Ясно?». Мы соглашаемся: «Ясно! Работать!». А ведь света не было, - всё равно грузить! К вечеру выбиваешься из сил, темно совсем станет, идём в подвал на ночлег, но умоемся немного, вроде бы и не устали. Самолёт летит очень высоко, мы выскочим из подвала, поднимем обе руки, да «фиги» ставим и кричим в голос: «Вот, тебе, вот, тебе! Мы всё равно победим!», - и так, пока не скроется самолёт. А потом смеёмся, что, может, это наш самолёт летел, а мы ему «фиги» показываем. А Галина Коровина, - ей было двадцать семь лет, а мне – шестнадцать с половиной, кому - семнадцать, семнадцать с половиной, никогда не улыбалась, потому что была старше нас намного и очень переживала из-за всего.
Нина Ружейникова, она была сталинградская, когда война началась, ушла в партизаны, а дома оставались мать, отец. Как начал немец город бомбить, бомбы огромные, и одна за другой летели, и родители остались под землёй. Нисколько не переставал немец бомбить, - все погибли, и, когда нас привезли, она пришла домой из леса, и больше в партизаны не пошла, осталась с нами. Вот, всё она нам поведала, сама плачет, и говорит, что все погибли люди. И так она пробыла с нами. Вот, как по узкоколее привезут на платформе железо плавить, танки немецкие, самолёты, в общем, всё железо немецкое, - она залезет на платформу, бьёт по танкам, по железу кулачками, сама кричит: «Немецкая тварь, забрала моих родителей!». А мы, как увидим, что она на платформе бьёт руками по железу, и все руки в крови, снимем её, успокоим, проводим, чтобы отдохнула…
Так вот, живого места от бомбёжек не осталось, но сохранился «дом Павлова», он был обит вкруговую досками, а сам-то целый, - просто удивительно! Мы там получали спецодежду, хотя зимы стояли тёплые, но всё равно, - валенки, бушлат, рукавицы, и остальную всю давали одежду. В общем, в основном, вся молодёжь, весь Советский Союз там были, все трудились, никто не отставал друг от друга.
В какое-то время я и ещё остальные девочки попали в туннель. Это - туннель под землёй, невысоко был люк, и мы спускались по лестнице. Была дежурка, висел телефон, и к каждому цеху были подведены траншеи. Был старший Вася Чихеров, а начальник был Коваленко, но забыла его имя. Когда мы спустились по лестнице в туннель, Вася, как старший, сделал банку консервную, прицепил за края проволоку, вымазал в мазуте тряпку и зажёг. Всем девочкам такое сделал и дал ключ гаечный большой, тяжёлый, и показал, как это брать с собой, когда позвонят из цеха, что кому надо: пару открыть, кому – конденсатор, кому – воду. Звонят в дежурку, тут было светло, дежурный находился, телефон, и говорят: «Цех подстанции звонит, идите в траншею, откройте горячую воду!». Берёшь банку в руки горящую, рукавицы рабочие одеваешь (правильно – надеваешь), ключ гаечный – через плечо, а в другую руку берёшь банку в руки за дужку из проволоки, как ведро получается, и ходили по два человека. Выходили из дежурки, а там – темень, находили траншею, которая ведёт к цеху сетей подстанции, открываем ключём гаечным, а ключ – ни с места, - не можем открыть, вообще, не крутится, всё заржавело, а в туннеле вода, чуть не по колено, мы – в резиновых сапогах, - вода стояла в любой траншее. И так к любому цеху: открываем, - ещё раз пишу, а свернуть не можем, обеи заплачем и идём обратно в дежурку, а там звонят, что быстрей - пару или воды горячей, или холодной! Приходим заплаканные, что не можем свернуть ключом эту задвижку, тогда Василий – старший смены, вместе с нами возвращается обратно к той траншее - по колено воды - хлюпаем, он быстро идёт, а мы – за ним. Вот так и жили. Но молодость есть молодость: плачем и смеёмся, потом и привыкли, и научились: ходили уже по одной. Но сама-то туннель тоже была залита водой, а на трубах ещё встречались трупы, но их убирали.
Много горя принял народ, солдаты, но не сдались, отстояли свою Родину. 9 мая 1945 года - день был солнечный. Мы вылезли из люка и слышим голос: «Говорит Москва! Говорит Москва! Говорит Москва! Кончилась война!» Что было: плакали, обнимались, целовались! Завод большой, территория – тоже. Бросали мужчины шапки свои, кричали, что кончилась война, друг друга обнимали, плакали от радости, появились цветы - бросали их! Открыли ворота, - проходная была закрыта, - мы же ходили по пропускам, и то не всегда. Это было невыносимо – радостей сколько было! И не верилось…, и несколько раз объявили, что конец войне…
И домой я поехала в 1946 году. И остался в памяти Сталинград, как родной, и я его, пока жива, никогда не забуду.


Воспоминания (фрагмент) Н.Я. Малеванной, участницы восстановления Сталинграда (1943-46 гг.), 2012 г.